| |
Взяли, трояк за год вперед уплатили. Дешево, как говорится
|
Одна помеха — Ванюшка этот десятилетний. Подсказала солдатка какая-то: отдай-де в коптильню к Твердюковым — и к месту пристроишь, и деньжат дадут. Что ж —  отвел., хозяевам работник обошелся. За вторым трояком Фому Хватова уже не дождались: сгиб в Питере; как и где — даже слуху об этом не дошло до Набатова. Ванюшку же из коптильни годам к шестнадцати в дом взяли, в услужение: глаза голубые да вихры, как овсяная солома, желтые Фелофеевой хозяйке дюже приглянулись. По кухням, по людским пошла жизнь парня, легкая, беззаботная. Десять лет так минуло, пятнадцать...
После революции хиреть начали Твердюковы, кое-как еще десяток лет продержались. Плюнуть бы на них давно, расквитаться... Да уж совсем не тот стал человек Управленец. Как сосун-болото цепко держала его твердюковская семья. Оглупили сызмальства, прибаутошничать, чудить Лука заставлял. Ржут, бывало, а Ивантию любо: пятак, а то и гривенник, гляди, дадут за паясничание. Старался. Сам нищий — порты да рубаха,— а на все из-под хозяйской руки глядел. Даже и жениться не стал, только бы хозяйке угодить. «Холуй» — звали его односельчане. Таил па них злобу поначалу, потом притерпелся, привык.
И только когда колхозы начались, когда совсем на нет сошли Твердюковы, когда похоронил Иваптий хозяйку, ту, что в глаза его голубые в молодости заглядывала,— очутился он один в жизни. Что тут делать? В колхоз, понятно, не шел. Сам-один рыбачить вздумал, носил на новоладожский базар рыбешку. Да долго ли так продержишься? Жизнь без народа — волчья жизнь. А Управленец привык среди людей толкаться, зубоскальничать, языком чесать. Затосковал. Последним из всего Набатова года за четыре до войны его в колхоз приняли. Что ж, пошел в озеро, привык — рыбак как рыбак. И к нему привыкли. Потом вот на траулер перекинулся, мастером зачислили по сетям. Жить стал, как и все. Да поздно. Потерянного не вернешь. Но он и не понимал своей потери, не понимал, как жестоко его обокрали, искалечили Твердюковы, как обокрала, изломала его "жизнь сытого раба. Зубоскальство, на купецкий, на хозяйский вкус рассчитанное, трактирное, тянулось за ним из той жизни. Мужики — те поржут, пожалуй, если к случаю, да и то оборвут, бывало, перехлестнет если через край. А женщины — эти просто смолчат, сделают вид, что не понимают нечистых его двусказаний. Редко, если обидятся. С чего бы это вдруг Маришка, Данилова сирота, взъерепенилась? Взяла да что топором рубанула: «Стыдились бы».
|
Антошке известно, что сетка, которая натянута на обручи мережей, называется не сеткой Жизнь так устроена, Антошка. Она — не карбас. Не повернешь, куда вздумается. Пятьдесят ли лет проходит, сто ли, двести — снова чужаки к нам лезут да лезут. А солдаты, дядь Кузь, были? Которые воюют? Белогрудому котенку, путавшемуся в ячеях трала, мелькание челнока Вздохнул, отшвырнул котенка так, что тот три раза перевернулся А ежели утроил ты отцовское наследство да поделил Помаленьку про его ладью позабыли. Много лет-веков минуло Возле карты стоял рыжий Иван Саввич в чесучовом костюме Сын, внук и правнук рыбачий, Иван Николаевич Ветров
|
|
